«Люди выращивают в одном саду пять тысяч роз… и не находят того, что ищут… А ведь то, чего они ищут, можно найти в одной-единственной розе…»
Антуан де Сент-Экзюпери
Есть вопрос, который редко задают прямо, но который стоит за многими запросами в терапии:
Почему я выбираю именно этого человека?
Не в смысле «что в нём хорошего». А в смысле — что происходит внутри меня, когда я называю это любовью.
Еще Фрейд заметил: влюблённость — это не столько открытие другого человека, сколько его узнавание. Мы не встречаем нового — мы встречаем знакомое. В другом человеке мы обнаруживаем черты, которые резонируют с ранними объектными отношениями — с теми первыми фигурами, которые формировали наше представление о близости, о том, чего от неё ждать и насколько она безопасна.
Это и есть перенос в широком смысле — не только то, что возникает на кушетке у психоаналитика, но фундаментальный механизм близости как таковой. Мы переносим на партнёра чувства, ожидания и сценарии, которые принадлежат другому времени и другим людям. Влюблённость так интенсивна отчасти потому, что в ней звучит что-то давнее — и это давнее снова оживает.
Отсюда — парадокс влюблённости.
С одной стороны, она переживается как абсолютная уникальность: именно этот человек, никто другой. С другой — она во многом определяется не самим человеком, а тем, что он активирует внутри нас.
Фрейд разграничивал два типа выбора объекта: анаклитический — выбор по образцу фигуры, которая когда-то кормила, защищала, заботилась — и нарциссический — выбор по образцу себя самого: каким хочу быть, каким был, каким мог бы стать.
На практике оба мотива присутствуют в любых значимых отношениях — в разных пропорциях, и часто неосознанно.
Теперь о том, что происходит дальше.
Фрейд описывал влюблённость как состояние, при котором либидинальная энергия инвестируется в объект — психика буквально «вкладывается» в другого человека. Отсюда переживание полноты, сверхценности партнёра, болезненность разлуки.
Но инвестиция во влюблённости имеет специфическое качество: она направлена не столько на реального человека, сколько на его образ — идеализированный, достроенный нашим воображением. Отсюда известная хрупкость влюблённости: стоит реальному человеку не совпасть с образом — и влюбленость начинает рушиться.
Зрелая любовь устроена иначе. Она предполагает постепенное смещение инвестиции — от образа к человеку как тому, какой он есть на самом деле. Это требует работы: встретить его несовпадение с ожиданием и не уйти. Выдержать разочарование и обнаружить, что за ним есть кто-то живой.
Винникотт (The Use of an Object and Relating Through Identifications, 1969 год) называл это способностью использовать объект — в отличие от простого его отражения. Настоящий другой человек существует вне нашего контроля, имеет собственную реальность, может сопротивляться. И именно это — его отдельность — делает отношения с ним подлинными.
Возвращаясь к Сент-Экзюпери.
Роза становится особенной не в момент встречи. Она становится особенной потому, что Маленький принц потратил на неё время. Это точное описание того, что происходит при движении от влюблённости к любви: инвестиция перестаёт быть нарциссической проекцией и становится отношением с реальным, отдельным существом.
Тогда почему некоторые так и не выбирают никого?
Иногда — потому что образ, с которым должен совпасть партнёр, сформирован противоречивыми требованиями, которые ни один реальный человек не может одновременно удовлетворить.
Иногда — потому что приближение к другому человеку активирует тревогу, с которой пока нет способа справиться. Не-выбор становится защитой: пока никого нет, нет и риска быть покинутым, разочарованным, увиденным.
И иногда — потому что влюблённость как состояние переживается ярче, чем любовь как процесс. Первое интенсивно и не требует работы. Второе — тише и требует.
Психоаналитическая работа с этими темами — это не поиск «правильного человека» и не исправление «неправильных» выборов.
Это постепенное прояснение того, что именно мы ищем, когда ищем близости. И что внутри нас этому мешает.
Антуан де Сент-Экзюпери
Есть вопрос, который редко задают прямо, но который стоит за многими запросами в терапии:
Почему я выбираю именно этого человека?
Не в смысле «что в нём хорошего». А в смысле — что происходит внутри меня, когда я называю это любовью.
Еще Фрейд заметил: влюблённость — это не столько открытие другого человека, сколько его узнавание. Мы не встречаем нового — мы встречаем знакомое. В другом человеке мы обнаруживаем черты, которые резонируют с ранними объектными отношениями — с теми первыми фигурами, которые формировали наше представление о близости, о том, чего от неё ждать и насколько она безопасна.
Это и есть перенос в широком смысле — не только то, что возникает на кушетке у психоаналитика, но фундаментальный механизм близости как таковой. Мы переносим на партнёра чувства, ожидания и сценарии, которые принадлежат другому времени и другим людям. Влюблённость так интенсивна отчасти потому, что в ней звучит что-то давнее — и это давнее снова оживает.
Отсюда — парадокс влюблённости.
С одной стороны, она переживается как абсолютная уникальность: именно этот человек, никто другой. С другой — она во многом определяется не самим человеком, а тем, что он активирует внутри нас.
Фрейд разграничивал два типа выбора объекта: анаклитический — выбор по образцу фигуры, которая когда-то кормила, защищала, заботилась — и нарциссический — выбор по образцу себя самого: каким хочу быть, каким был, каким мог бы стать.
На практике оба мотива присутствуют в любых значимых отношениях — в разных пропорциях, и часто неосознанно.
Теперь о том, что происходит дальше.
Фрейд описывал влюблённость как состояние, при котором либидинальная энергия инвестируется в объект — психика буквально «вкладывается» в другого человека. Отсюда переживание полноты, сверхценности партнёра, болезненность разлуки.
Но инвестиция во влюблённости имеет специфическое качество: она направлена не столько на реального человека, сколько на его образ — идеализированный, достроенный нашим воображением. Отсюда известная хрупкость влюблённости: стоит реальному человеку не совпасть с образом — и влюбленость начинает рушиться.
Зрелая любовь устроена иначе. Она предполагает постепенное смещение инвестиции — от образа к человеку как тому, какой он есть на самом деле. Это требует работы: встретить его несовпадение с ожиданием и не уйти. Выдержать разочарование и обнаружить, что за ним есть кто-то живой.
Винникотт (The Use of an Object and Relating Through Identifications, 1969 год) называл это способностью использовать объект — в отличие от простого его отражения. Настоящий другой человек существует вне нашего контроля, имеет собственную реальность, может сопротивляться. И именно это — его отдельность — делает отношения с ним подлинными.
Возвращаясь к Сент-Экзюпери.
Роза становится особенной не в момент встречи. Она становится особенной потому, что Маленький принц потратил на неё время. Это точное описание того, что происходит при движении от влюблённости к любви: инвестиция перестаёт быть нарциссической проекцией и становится отношением с реальным, отдельным существом.
Тогда почему некоторые так и не выбирают никого?
Иногда — потому что образ, с которым должен совпасть партнёр, сформирован противоречивыми требованиями, которые ни один реальный человек не может одновременно удовлетворить.
Иногда — потому что приближение к другому человеку активирует тревогу, с которой пока нет способа справиться. Не-выбор становится защитой: пока никого нет, нет и риска быть покинутым, разочарованным, увиденным.
И иногда — потому что влюблённость как состояние переживается ярче, чем любовь как процесс. Первое интенсивно и не требует работы. Второе — тише и требует.
Психоаналитическая работа с этими темами — это не поиск «правильного человека» и не исправление «неправильных» выборов.
Это постепенное прояснение того, что именно мы ищем, когда ищем близости. И что внутри нас этому мешает.